В разговоре с корреспондентом "Нефтегазовой Вертикали" Эдуард Э.Грушевенко, первый вопрос, на который государство должно себе ответить, - нужен ли в принципе ему малый и средний нефтяной бизнес. И в зависмости от ответа предпринимать последующие действия.
Ред.: Эдуард Вячеславович, "Нефтегазовая Вертикаль" ровно год назад выпускала спецномер, посвященный малым и средним нефтяным предприятиям. Что изменилось, и изменилось ли что-то в их положении за год? Э.Г.: За год изменилось многое. Прежде всего, было принято несколько кардинальных решений на уровне законов и подзаконных актов, которые утяжелили положение малого и среднего бизнеса. Особенно существенно это сказалось на нефтяной отрасли. Было принято несколько инициатив, которые прописаны в Налоговом кодексе: в отношении налога на прибыль в 25 главе, о налоге на добычу полезных ископаемых в 26 главе и об установлении предельных ставок таможенных пошлин в зависимости от мировых цен в 27. Давайте разберемся с ними по отдельности. Налог на прибыль уменьшился с 35% до 24%. До принятия Кодекса эффективная ставка налога на прибыль была по оценкам Минфина 27%, по расчетам других экспертов где-то порядка 22%.
Теперь вывели 24%, и объявили, что средняя по госпиталю отныне будет такая. Казалось бы, все прекрасно, ставка налога уменьшена. Но п о налога, льгота на капитальные вложения была ликвидирована. При этом важно, что эта льгота касалась только капитальных вложений в собственное развитие. То есть нефтяная компания не могла ею воспользоваться при капиталовложениях в нефтехимию, энергетику и т.д. И что же? Под давлением компаний, которым интересно") вкладывать не столько в собственный бизнес, сколько в бизнес других профилей, льгота была отменена. Взамен они получили 24%-ную ставку налога на прибыль вместо 35%. Малые же компании - это монопроизводители, которые не диверсифицируют свой бизнес по другим отраслям промышленности. Поэтому такой налоговый переток очень сильно по ним ударил: ведь с учетом льготы на капиталовложения эффективная ставка налога на прибыль составляла не 24%, а примерно 18%. Вот это первый подарочек, причем, не только для малых и средних предприятий, но и для крупных, для тех, которые активно развивались за счет своей прибыли. Малые компании, у которых самые высокие показатели капиталовложений на тонну добытой нефти, фактически получили хорошую подножку и стали еще менее конкурентоспособны относительно крупных компаний. Ред.: Отмена льготы на капиталовложения скажется на оттоке базы, или ВМСБ. Он составлял 10%, эффективная ставка, по данным того же МНС, - 5%.
Почему такая разница? Надо учесть, что ВМСБ, как и роялти, устанавливался по каждому конкретному месторождению. От налога на ВМСБ освобождались все месторождения, которые были разведаны за собственный счет компании, т.е. если были понесены все затраты по ГРР, то налог снимался. Далее, если компания брала на себя часть государственных функций по поискам, разведке и оценке новых месторождений, то налог уменьшался на сумму затрат на эти работы. Таким образом, некоторые платили 2%, некоторые 3%, 5%, 6% - в зависимости от геологической работы, которую они вели. Те, кто ее не вел, платили полную ставку. Естественно, введение средней ставки наказало тех, кто вел геологоразведку, и наградило тех, кто этим не занимался. В результате у последних образовались лишние деньги, которые перетекли в прибыль, которая, как мы уже знаем, теперь облагается меньшим налогом. Красиво, не правда ли? То же самое и с роялти. Теперь среднюю ставку 9,5% записали как единую. В результате для тех, кто работал в худших горно-геологических условиях, с трудноизвлекаемыми запасами, на поздней стадии разработки, ситуация ухудшилась.
Выиграли же те, кто снимал пенки, кто работал на новых месторождениях. То есть, кто жил хорошо, стал жить еще лучше, кому было тяжело, стало еще тяжелее. Наконец, третий налог, акциз, сохранился на уровне 2% без изменения. Суммарный налог на добычу полезных ископаемых теперь составляет 16,5%. Таким образом, средняя температура 36,6 по госпиталю выдержана, все вроде бы нормально. Вся беда в том, что одни умирают, другие поправляются. Ред.: Значит, новая налоговая политика очевидно выгодна крупным компаниям и убийственна для малых? Э.Г.: Не всем крупным выгодна, я бы сузил эту категорию. Заметьте, что принятие в качестве суммарного налога цифру 16,5%, что совпадает со средними значениями его составляющих, само по себе показывает, что малый и средний бизнес был поставлен в неравные условия. Почему? Потому что крупные компании имеют много месторождений, разного качества и находящихся в разных условиях. Поэтому они на одних месторождениях получают сверхприбыль, на других терпят мелкие убытки, но могут нивелировать свои затраты. Мелкий предприниматель, владеющий одним месторождением, такой возможности не имеет, он живет так, как ему позволяет мать-природа. Именно поэтому, кстати, как ни странно это кажется на первый взгляд, мелкие компании более восприимчивы к инновациям, быстрее вводят новые технологии. Но не все крупные компании имеют возможность маневрировать своими месторождениями. Например, "Татнефть", "Башнефть", "Славнефть" и некоторые другие из крупных тоже проиграли.
Татария прямо пишет, что отмена льгот для нее обернулась увеличением налога на прибыль на 7%, а сумма всех налогов увеличилась на 20%. Положение "Татнефти" очень близко к ситуации с малыми предприятиями: во-первых, у них нет собственной переработки нефти, во-вторых, они добывают трудноизвлекаемую нефть на поздней стадии разработки, и к тому же очень плохого качества. В результате там уже остановили 2300 скважин и сократили добычу более чем на 300 тыс. тонн в год. А что такое 2300 остановленных скважин? Это, по меньшей мере,1200 человек уволенных, а если посчитать, что каждый из них кормит еще двоих, то на улицу выброшено более 3000 человек. Кроме того, каждый нефтяник дает в среднем 4 рабочих места в смежных областях. То есть новая налоговая система только в одной Татарии вытолкнула на улицу примерно 15000 человек. А ведь одна из причин, почему в других странах заботятся о малом бизнесе, это то, что он создает дополнительные рабочие места, причем, в нефтяной отрасли на тех месторождениях, которые крупным компаниям просто не интересны. Закон предусмотрел еще одну интересную вещь. Она связана с трансфертными ценами, которыми широко пользовались крупные компании. Это очень раздражало правительство, потому что ставки ВМСБ и роялти зависели от цены продаж на месте добычи, а крупные компании, обладающие нефтепереработкой, закупали нефть по заниженным ценам, отдавали на НПЗ и прибыль перемещалась на хвост, на реализацию нефтепродуктов. Мелкие же предприятия не могли это делать, у них вся прибыль лежит на добыче. Поэтому, если в прошлом году средняя цена по отрасли была у нас 1200 рублей за тонну нефти, то мелкие компании продавали по 2600-2700 рублей. И эти цены вызывали у налоговых органов неприятные для крупных компаний вопросы.
От налога на прибыль и НДС компании не уходили, а вот два рентных платежа, роялти и ВМСБ, платили от более низких цен. Ред.: И как же решили эту проблему? Э.Г.: Установив на период до 2005 года специфическую ставку на тонну нефти - 340 рублей. Хорошо это или плохо? На внутреннем рынке нефть стоила 900 рублей за тонну, сейчас она поднялась где-то до 1250 рублей. Так что 340 рублей - это достаточно высокий процент, почти 30%, и это только один налог! Кроме того, этот налог привязан к экспортной цене нашей нефти и к валютному курсу рубля. Такая привязка была бы логична, если бы компании имели 100% или близкий к этому экспорт. В действительности же на экспорт идет 40%, а остальные 60% компании продают на внутреннем рынке. Сейчас внутренние цены упали в три-четыре раза. Но это вовсе не значит, что крупные компании на этом что-то потеряли. Они просто переместили свои прибыли на конечные нефтепродукты, цены на которые очень мало колебнулись: оптовые - на 15-20%, а розница где-то на 4-5%. Так что компания, у которой есть собственная переработка и сбыт, свои деньги берет. А те, у которых есть только скважина, несут убытки. Причем, убытки двойные. Почему? Потому что экспортируют-то они только 40%, а остальные 60% вынуждены продавать крупным компаниям по демпинговым, бросовым ценам. Более того, статьей 7 в изменениях к закону о естественных монополиях объем экспорта нефти предусматривается пропорционально количеству нефти, сданному в трубу. Но крупные компании, помимо этого, еще процентов 10 экспортируют по железной дороге и водным транспортом, что не контролируется и никак не регулируется.
Кроме того, крупные компании экспортируют нефтепродукты. Малые компании таких возможностей не имеют, и это ставит их в дискриминационное положение. Поэтому, если говорить о равном участии в экспорте, то нужно было бы учитывать не только нефть по трубе "Транснефти", но и идущую на экспорт другими путями или в другой форме. Вот, собственно, что сделало правительство, которое при этом постоянно говорит, что нельзя разбазаривать нефть, нужно добирать ее до донышка из малорентабельных и мелких месторождений. Ред.: Нефтяные компании устанавливают и предельные закупочные цены на своих НПЗ. Это тоже, наверное, создает дополнительный гнет для малых предприятий? Э.Г.: Конечно. Нефти много, заводы заполнены. Тогда они устанавливают высокие закупочные цены. Например, у "ЮКОСА" - 900 рублей за тонну, у "ЛУКОЙЛа" - 1800 рублей. Себестоимость же добычи у малых предприятий 1250-2000 рублей. А ведь практически все НПЗ распределены между компаниями. На всю Россию остался только Московский НПЗ, все остальные у компаний. Был еще "Норси", но его продали. Есть, правда, Хабаровский НПЗ, но туда малым компаниям просто по техническим причинам не добраться. Таким образом, сочетание принятых законов и сложившейся конъюнктуры позволяет крупным компаниям фактически свести малых производителей к банкротству и скупить их. Зачем им это нужно? Ради увеличения капитализации, которая в основном зависит от тех запасов, которыми располагает компания. Ред.: Значит, конъюнктурой у нас управляют крупные компании. Получается, что мы движемся не к рынку, а от него? Э.Г.: Да. Ценовой политики нет. Все решения принимают крупные компании. И при этом у нас действует еще другая вещь. У нас нет понятия, что компания является центром прибыли и работает самостоятельно. Подход к компании определяется с позиций наличия фактора аффилированности. Причем, по определению аффилированности, критериями чего является возможность влияния по ценам, по сделкам, у нас вся страна - это одна нефтяная компания. Поэтому рынка у нас нет.
Если еще полтора года назад какой-никакой рынок был, неорганизованный, но был, сейчас его нет. Поэтому и биржи нет. Продавцов-то много, а покупателей нет, только крупные компании, у которых вся переработка. Ред.: В чем же, на Ваш взгляд, базовая причина происходящего? Э.Г.: По большому счету базовая причина, я считаю, в отсутствии государственного регулирования недропользованием. То есть, нет прогнозов необходимого уровня добычи и регулирования этой добычи через лицензионное законодательство. Поэтому происходят такие перекосы: то ее слишком мало, то идет перепроизводство. Например, что происходит сегодня. С одной стороны, господин Артюхов требует выполнения лицензионных соглашений, предлагает отбирать лицензии в случае нарушения обязательств. С другой стороны, Христенко призывает ограничивать производство. Одновременно идет продажа лицензий на новые месторождения. Причем, можно было бы понять, если бы они продавались на месторождения в Восточной Сибири или в Хабаровском крае, где тоже есть запасы нефти, то есть для решения энергетических проблем этих регионов на перспективу.
Но нет, они продаются в освоенных районах, поближе к инфраструктуре. Все это говорит о полном отсутствии единой государственной системы недропользования. Одновременно не созданы стимулы максимального использования нефти из месторождений, находящихся в поздней стадии разработки, а также из низкорентабельных скважин. Вот как это делается, например, в США, где, кстати, 40% нефти и 60% газа добывают малые предприятия. Там строго лимитируется темп добычи, исходя из особенностей месторождения, чтобы не сорвать его гидродинамику. Когда скважина истощается, они постепенно, тонну за тонной изымают из облагаемой налогом базы. И так до тех пор, пока скважина полностью теряет окупаемость. Тогда ее ликвидируют. Там очень ценят рабочие места, они считают, что чем содержать безработного, лучше получать подоходный налог с его зарплаты. Умеют считать. Ред.: Кто и как лоббирует интересы независимых производителей? Э.Г.: Лоббированием малого и среднего бизнеса нефтяной отрасли занимается "АссоНефть" - ассоциация, объединяющая на добровольной основе малые и средние нефтегазодобывающие предприятия, которая существует с 1994 года. Это некоммерческая организация с очень ограниченным бюджетом, с маленькой численностью. У нее недостаточно возможностей, чтобы выставить лоббистов, способных потягаться с мощным лобби любой из крупных компаний, "ЛУКОЙЛа", "ЮКОСа", например.
Сегодняшний лоббизм нефтяной отрасли идет исключительно со стороны крупных компаний. Это очень весомый, очень грамотный лоббизм. Компании имеют своих людей, которые работают в Думских комитетах в качестве экспертов; нанимают высокопрофессиональных специалистов, которые прописывают законы. Эта работа стоит очень дорого, и еще дороже - доказать, где надо и кому надо, что этот закон необходим. Для этого используются прямые контакты, подключаются средства массовой информации, через которые внедряются убедительные, весомые аргументы. Естественно, что малые компании противостоять такому напору не в состоянии. Есть и второй аспект. На базе этого лоббирования создаются различные советы. Например, есть совет при Касьянове, возглавляемый Вольским. Малый и средний бизнес там не представлен. Возьмем совет при президенте России. Кто туда входит? 5 человек из нефтяных компаний - Ходорковский, Алекперов, Гуцериев, Богданчиков и Богданов. Все. Малого и среднего бизнеса там нет, даже на уровне представителя Ассоциации. Малые и средние предприятия, часто в лице "АссоНефть", могут лоббировать свои интересы только через выступления на конференциях, отдельные статьи в прессе. Я был очень удивлен, когда недавно на встречу Касьянова с нефтяными генералами в "Президент-Отеле" была приглашена Елена Валентиновна Корзун, гендиректор "АссоНефть". Но добиться этого, наверное, было трудно. Все законы, которые прописаны для малого бизнеса, имеют отношение только к булочным, ателье, магазинам, т.е. для предприятий с оборотом 1 млн рублей в квартал. Нефтяные предприятия под это определение не укладываются в принципе. Возьмем даже самую маленькую нефтяную компанию, которая добывает 100 тыс. тонн нефти в год.
Она держит поселочек, ей необходим грузовой транспорт, в ней работают не менее 100-120 человек. Оборот такой компании составляет не менее 350 млн рублей в год. Бизнес в отраслях горнодобывающей промышленности принципиально иной, и законы должны быть иными, чем для обувных и пошивочных мастерских. А для этого, прежде всего, необходимо законодательно определить, что такое малое и среднее горнодобывающее предприятие. Ред.: И все-таки, как же достучаться до нашего правительства? Э.Г.: Правительство в первую очередь должно ответить на два главных вопроса: Первый - как оно собирается использовать национальное богатство, нефть и газ? И уже ответив себе на это вопрос, перейти ко второму, не менее важному - нужен ли в принципе нашему государству независимый производитель, нужен ли малый и средний бизнес в нефтегазовой отрасли. Вопрос, от которого, я уверен, зависит будущее нефтегазовой отрасли России.
